— Мне? Да ты что, Бруно, с ума сошел? Во-первых, легавые меня никогда не поймают! Они меня даже не видят…

— Зато видит наша добрая Богородица!

— Ну, тогда она не может не заметить, что я никогда ничего не беру у бедных!

Бруно вздохнул, понимая, что спорить бесполезно. Пэмпренетта была так простодушно аморальна, что и сердиться-то на нее он не мог. Парень поцеловал девушку.

— Так ты меня все-таки любишь? — шепнула она.

— Ну как же я могу тебя разлюбить, если люблю так давно?

Ничего другого Пэмпренетте и не требовалось. Уже забыв о причине недавней размолвки, она крепче прижалась к любимому.

— Расскажи мне, как мы будем жить, когда поженимся? — выдохнула она.

— Ну…

— Нет, сначала опиши мне день нашей свадьбы…

— Мы поженимся на Святого Жана… но для этого тебе ведь придется исповедаться?

— Ну и что? Представь себе, я трижды в год хожу на исповедь! А как же иначе?

Бруно подумал, что, если Пэмпренетта говорит правду (а она явно не обманывала — просто наверняка не считала грехом то, что принято называть таковым), отцу-исповеднику приходится слушать престранные вещи. Не догадываясь, о чем думает ее возлюбленный, девушка с жаром продолжала:

— Папа подарит мне чудесное свадебное платье, которое он привез из Италии, а мама обещала дать свое жемчужное ожерелье, знаешь, то самое…

— …которое украли пятнадцать лет назад в Каннах, а Доминик Фонтан по кличке Богач продал твоему отцу?

— Да, именно! С ума сойти, какая у тебя память!

— Боюсь, как бы полиция тоже о нем не вспомнила…

— Полиция? А ей-то какое дело? Папа заплатил за ожерелье, разве нет? И что за мысли тебе иногда приходят в голову, Бруно!

Парень лишь улыбнулся.

— И тем не менее… Сдается мне, у нас на свадьбе будет немало полицейских…

Пэмпренетта тут же ощетинилась.