— Легавые на нашей свадьбе? Да кто же это их позовет?

— Легавых, как ты их называешь, Пэмпренетта, никогда не приглашают, они приходят сами… Пойми, если все друзья наших родителей явятся на свадьбу, это будет самое крупное собрание всех багаленти

— Это несправедливо…

— А по-твоему, та, у кого укради тогда ожерелье в Каннах, сочла это справедливым?

Довод, очевидно, смутил Пэмпренетту, и она слегка замялась.

— Ну, это было так давно…

— Думаешь, если бы его сперли у тебя, через пятнадцать лет ты бы на это чихала?

— Ну нет!

Девушка обиженно надулась.

— И вообще, ты сбиваешь меня с толку всеми этими рассуждениями, — добавила она. — Чего ты, собственно, хочешь?

— Чтобы ты больше не воровала…

— И по-твоему, хорошо, если я начну бездельничать?

— Но ты могла бы работать.

— А я что делаю?

Бруно взял ее за руки.

— Послушай меня, Пэмпренетта… Я люблю тебя больше всего на свете и не хочу потерять… А это неизбежно случится, если ты собираешься продолжать в том же духе. Сколько лет твой отец провел в тюрьме?

— Не знаю…

— А мать?

— О, мама — не так уж много… наверняка меньше твоей!

— Свою мать я почти не знаю. По воскресеньям бабушка водила нас смотреть на нее сквозь прутья решетки… И ты бы хотела нашим детям такого же существования?

— H-н… ет.

— И чтобы они стали жульем, как наши родители?

Пэмпренетта вспыхнула и гневно выпрямилась.

— А ну, повтори, что ты сказал!

— Что наши родители мошенники.

— Ах, значит, я не ослышалась… это… это ужасно… Ты чудовище, Бруно! Ты смеешь оскорблять тех, кто произвел нас на свет? И при этом говоришь о каком-то уважении к Святой Деве, той, кого божественный сын поцеловал у подножия креста?

Бруно в отчаянии воздел руки.

— Но какая связь…

— Надо почитать отца и матерь своих!

— Да, когда они достойны уважения!

— О! Так скажи сразу, что мой отец каналья!